О ФОНДЕ | ПОРТФОЛИО | ОТЧЕТЫ | ГАЛЕРЕЯ | ПРЕССА | КОНТАКТЫ


22 мая 2016 года

Нижний Новгород: попытка современного описания

О концепции проекта с историком и писателем Кириллом Кобриным беседует Галина Филимонова:

– Сегодня в Нижнем Новгороде существует множество проектов, направленных на сохранение историко-культурного наследия, предпринимаются попытки его понять и осмыслить в различных исторических аспектах. Инициированное Вами исследование «Нижний Новгород: попытка современного описания» ключевой проблемой сегодняшнего российского общественного сознания называет отсутствие современного знания о себе и о своей стране. Что Вы вкладывается в термин «знание о себе»?

– На самом деле, речь здесь скорее идет об известной «заботе о себе», называющей одной из задач философа (то есть человека мыслящего) такое знание. Перевод с древнегреческого дает сразу несколько смыслов этому термину, так как «забота о себе» – это не только и не столько забота о здоровье или о том, как горло шарфиком завязывать, сколько забота о том, чтобы знать, осознавать, понимать собственное мышление. У Мишеля Фуко есть целый курс лекций, где он интерпретирует «заботу о себе», по сути, речь там идет о саморефлексии. Мне кажется (причем, чем дальше, тем больше кажется), что это важнейшая задача любого человека или сообщества. Когда мы переходим к сообществу, то в фокусе нашего внимание оказывается не только «себе-сообщество», но и «себе-город», «себе-страна» и так далее. Без этого ничего не бывает или, вернее, бывает, но плохо, как мы видим это сейчас.

Еще один момент: важно проявлять такую «заботу о себе» «о себе-сообществе» не только, как Вы говорите, в смысле знания и понимания истории. Потому что история не бывает «просто так», «сама по себе». История – это то, что мы думаем о прошлом, то, как мы его концептуализируем. Она не только о наследии, что, как мне кажется, тоже не очень правильное слово. Что такое наследие? Наследие – это, скажем, у меня был богатый дядя, который мне оставил наследие.

– Для этого же есть другое слово – наследство?

– Для меня это то же самое. Это вообще какой-то купеческий термин. Это нечто, что тебе передают в виде капитала. И ты должен его либо преумножать, либо потратить, либо закопать. Но это же не ситуация сообщества, живущего в городе! Оно ничего не получает просто в наследство. Оно конструирует прошлое, которое, как ему кажется, оно получило в наследство. На самом деле, всё это, прежде всего, в головах тех людей, которые участвуют и думают об этом. Представьте: вот вы сейчас живете и думаете, мол, вот я в наследие нашим потомкам передам несколько домов около Автозаводского земснаряда. Ни один здравомыслящий человек так не думает. Иногда, конечно, прикидывают, как потомки подумают о нас, но, в общем, Вы понимаете, что это не так. Значит, нет наследия. Ничего нет. Есть наше мышление об этом, наше представление об этом, наша «забота о себе», которая включает заботу о так называемом прошлом. Мне кажется вот это и есть очень правильное определение, из которого вытекает необходимость описания. Иначе получается, что есть какие-то мёртвые куски – руины, и нужно срочно бежать их спасать, восстанавливать или сносить. Все три позиции совершенно неправильные, т.к. сначала надо думать.

Психогеографический дрейф с Кириллом Кобриным по границе Автозаводского и Ленинского районов Нижнего Новгорода. Апрель 2015. Фото Галины Филимоновой.

– Очень интересный взгляд! Ещё один уточняющий вопрос, который касается эпитета «современный» в самом названии проекта и списка тем, заявленных для исследования и связанных, в основном, с такими историческими фигурами как Иван Кулибин, Надежда Суслова или Максим Горький. Нет ли здесь конфликта между «современным описанием» и выдающимися людьми прошлого?

– Если здесь и есть конфликт, то он лингвистический. Дело в том, что в русском языке есть слово «настоящее», а есть другое слово – «современное». Так вот мы говорим о «современности», опираясь на понятие modernite, появившееся в Париже в XIX веке усилиями Шарля Бодлера и других. Важно отметить, что слово «современность» (или, на академическом жаргоне, «модерность») – это название исторической эпохи. Соответственно, попытка современного описания Нижнего, как я ее понимаю, это попытка описания Нижнего как города «модерности», как города того периода, который наступил в Европе во второй половине XIX века.

– То есть проект сфокусировался, в первую очередь, на современности (модерности) как на периоде?

– Безусловно, в какой-то степени это период, так как мы не занимаемся попытками описания Нижнего XVI или XVIII веков. Кулибин – это исключение. Он просто герой происходившей тогда в других странах, не в России, промышленной революции, герой, который изобретал всякие механизмы. Он как бы – «современный» до «современности», точнее – самодельная современность до современности. Все остальные темы так или иначе связаны именно с эпохой современности (модерности), т.е. с буржуазной эпохой классового деления общества, крупной промышленности и прочим.

Смыслового конфликта здесь нет, потому что, как мне кажется, мы живем в современности в этом смысле, мы продолжаем длить ту эпоху, которая была изобретена или началась в XIX веке. У нас города выстроены по тем же самым принципам, инфраструктура и все основные моменты – тоже. Вот почему Кулибин, Суслова и Горький – это наши герои.

– В книге «Modernite в избранных сюжетах. Некоторые случаи частного и общественного сознания XIX – XX веков», когда речь идет о ранних буржуазных революциях, Вы говорите об «одеждах прошлого», в которые они «одеваются, чтобы доказать свою значимость, правильность, чтобы легитимизировать себя». Не значит ли это, что разговор, например, о феминизме через призму Надежды Сусловой, или о торговых центрах через призму нижегородской ярмарки без «одежд прошлого» обречен на забвение?

– Ну это не я говорю, это Маркс говорит. Понимаете, прошлое существует в том виде, в котором мы его актуализируем. Например, мы можем рассматривать закончившееся прошлое. Ну, скажем, XVI век. Хорошее оно или нехорошее – не важно, оно закончилось, его больше нет. Конечно, и оно оставило что-то, что мы можем использовать или не использовать, но мир стал другим. Но сейчас мы во многом живем в мире, созданном в XIX веке. И глядя на Суслову, глядя на Горького и на других героев, мы видим, что они – герои нашего времени, т.е. герои современности. Нам не нужно рядиться в одежды прошлого, потому что на заре эпохи модерности была французская революция, которая вынуждена была рядиться в одежды античности, но вот уже после нее почти все революции стали рядиться в одежды старой французской революции. То есть модерность замкнулась сама на себе. Она сама себе – источник, она себя самовопрозводит, поэтому и является предметом анализа участников проекта.

– Философ, живущий в наше время, Рената Салецл, рассуждая о центрах городов, в которых мы живем сейчас, пришла к выводу, что они сместились и находятся теперь не в исторической части городов, а в торговых центрах. Архитекторы, проектирующие в наши дни торговые центры как центры городов, ищут ответ на вопрос, куда при таком раскладе сместилась площадь, в социальную сеть?

– Насчет второго не уверен, но первое – да.

– Развивая эту мысль, видеоработа Евгении Сусловой и Дмитрия Степанова «Периферии», созданная в рамках проекта, наглядно продемонстрировал то, что сейчас уже не важно какой район города был выбран для съемок: Нижегородский, Автозаводский или это вообще деревня Зимёнки в Кстовском районе Нижегородской области. Получается, что это всё – периферия, потому что не торговый центр? Однако одна из тем, которую исследуете Вы, звучит «Психогеография Нижнего: центр versus «нижняя часть». Вы всё-таки видите versus или он пропал?

– Он не пропал, конечно. Между прочим, это очень интересный вопрос. Да, конечно, классическое буржуазное деление города, о котором мы говорили и о котором все знают, оно существует, это не иллюзия. Оно есть, но оно либо вытесняется, либо дополняется новыми темами, которое как раз основаны на том, о чем Вы говорите. Вопрос в том, насколько устойчив город к вот этому влиянию? Если город описывается как современность, как явление современности, модерности, тогда он должен обладать определенной структурой и устойчивостью. Если эта устойчивость позволяет ему что-то включить дополнительным элементом, не главным, а дополнительным, значит, он выстоял, значит, это настоящий город. Если он сдался и превратился в набор урбанистических деревень вокруг торговых центров, значит, во-первых, грош цена, не ему конечно, а жителям, комьюнити, которое там живет, включая местные власти, а во-вторых, может быть, он не был современным никогда, это была иллюзия. Может быть, вся эта современность была слабой, а за ней скрывалась другая суть? Это очень важный вопрос. И над ним постоянно размышляешь, когда ходишь сейчас по Нижнему Новгороду.

Психогеографический дрейф с Кириллом Кобриным по границе Автозаводского и Ленинского районов Нижнего Новгорода. Апрель 2015. Фото Галины Филимоновой.

У меня очень привилегированное в этом смысле положение, потому что я не живу здесь, а приезжаю раз в год или раз в полгода, и это позволяет мне наблюдать изменения. Если жить здесь, это не очень заметно. Помимо того, что я просто еще и еще раз потрясен деградацией городского центра последних лет – деградацией в самом простом, бытовом смысле этого слова, я такого никогда не видел, честно говоря, даже в 90-е. Еще заметно, что торговые моллы находятся здесь именно в центре, а не на окраинах. И они действительно начинают играть роль важнейших элементов городской жизни как центры. Я обсуждал с друзьями эту тему – все говорят, как это странно. Казалось бы, кризис, а шопинг-моллы строятся, хотя кажется, что некому покупать, денег нет. Но люди просто гуляют по шопинг-моллу, проводят там время, это как бы его социальная функция. Горожане разных социальных слоев, с детьми – они в воскресенье направляются в шопинг-молл точно так же, как раньше ходили в парк, например. Это ведь не только значит, что некуда сходить – в действительности-то есть, куда сходить, можно найти. Это ставит под вопрос само существование города как города и говорит об очень серьезных вещах. Во-первых, налицо – особенность урбанистического сознания нижегородцев, особенно в Заречной части (разница как была, так и остается). Во-вторых, у меня такое ощущение, что местная власть сознательно демодернизирует город. Делает так, что он перестает быть современным.

– Это к вопросу о намеренной архаизации? Или демодернизация – это еще одна ветвь деградации города?

– Здесь опасно ставить знак равенства между архаизацией и демодернизацией. Потому что тогда придется объяснить, что такое архаизация. Я бы скорее назвал это «постсоветской рустикализацией».

– В ряде семинаров, которые мне удалось посетить в рамках этого проекта так или иначе звучала тема «деревни». В «Перифериях», например, мы видели Зимёнки Кстовского района, а Александр Марков говорил о Светлояре, об Арзамасе и о Дивееве

– Я ничего осмысленного не могу сказать про современную русскую деревню, но мне кажется, что если современный русский город еще жив, то современная русская деревня уже давно мертва. Естественно из-за большевиков и дальнейшей политики Советской власти. И поэтому тоже, рустикализация – очень опасная вещь. Она вовсе не означает возвращение к добрым якобы нравам, которых никогда не было. Это просто социальная атомизация. Судя по всему, современная русская деревня – абсолютно атомизированный мир, в котором далекими отголосками еще былой горизонтальной социальной солидарности кто-то кого-то поддерживает и кто-то кому-то помогает. Но, по сути дела, все, кто пытался строить бизнес в деревне, знают, что это ад. И это не потому, что там живут плохие люди, нет, а потому что деревня – как идея, как образ и способ жизни – была разрушена до того, как они родились. Это надо понимать. Это так же как в каких-нибудь самых несчастных местах, где-нибудь в Чаде или Вазиристане всегда идет война, не потому что там плохие люди, а потому что их жизнь была разрушена еще до того, как они родились.

– Если современная русская деревня мертва, то почему же она так или иначе вторгается в разговор о пока еще живом городе, постоянно напоминает о себе?

– Когда мы говорим о жителях Горького, не о верхней части, а об Автозаводе, к примеру, то нужно понимать, что еще в 1970-е годы среди автозаводцев было немало городских жителей во втором поколении. И они во многом принесли с собой нравы доколлективизированной деревни. И это были довольно надежные люди, крепкие, с определенной социальной ответственностью. Но жили там и совсем другие люди с другой социальной историей тоже.

Психогеографический дрейф с Кириллом Кобриным по границе Автозаводского и Ленинского районов Нижнего Новгорода. Апрель 2015. Фото Галины Филимоновой.

– То есть многие транслировали деревенские ценности?

– Я так не могу сказать, всё-таки другая жизнь – другие ценности. В любом случае, они были такими. Но, в конце концов, то, что сложилось как типично городская среда на Автозаводе и в других районах города в 1970-е годы, потом почему-то сегодня стало восприниматься как традиционное. Но эта среда не была «традиционной», она вообще не соответствовала ничему, она возникла на пустом месте в тех местах, где были построены эти районы, куда народ просто нагнали. Так складывается иллюзорная традиция, которая и сейчас считается «русской», которая на самом деле является советской, приобретенной традицией 1970-х годов и во много изобретенной официальной советской культурой 1970-х годов. Это то, что люди видели в фильмах и читали в книгах, на самом деле. Вот что очень любопытно. Это отдельная тема совершенно, но представления о «старом», о «традиционном» – всё это почерпнуто из мощнейшего пласта советской культуры, изобретенной во второй половине 1970-х годов и даже в 1980-х. Вот куда ни ткнись, мы всегда упремся во что-то такое. Говорим про деревню, и мы упираемся не в настоящую деревню, а в писания Валентина Распутина, говорим про Отечественную войну, мы упираемся фильмы про войну и в какого-нибудь Юрия Бондарева. Глубже ничего не проникает: ни знания, ни представления, ни образы. Из этого получается, что мир, который мы знаем, создан позднесоветской культурой. Особенно показателен в этом смысле юбилей Победы, который широко отмечался в 2015 году. Обратите внимание на саундтрек этого празднования, в котором не было ни одной песни времен войны. Это же очень смешно. И если с ходу спросить, какие две главные военные песни, одна группа людей назовет «День Победы», а другие – песню из кинофильма «Белорусский вокзал». Напомню, что последняя написана Окуджавой в конце 1960-х годов, «День Победы» – к 30-летию Победы в 1975-году. То есть это поп-культура абсолютно. Интересно ещё, что эти две песни наглядно демонстрируют социально-идеологическое разделение в обществе – но это отдельная тема.

Возвращаясь к деревне – я, например, не могу поддержать разговор на тему, какой деревне может соответствовать нынешний город.

– Меня скорее интересует другой аспект: уходим ли мы от контекста исследования «Нижний Новгород: попытка современного описания», когда говорим о деревне? Или это укладывается в рамки проекта?

– Понимаете, советскую русскую деревню придумало городское советское сознание. Поэтому мы никуда не уходим, а остаемся в рамках того же самого. Деревня сама себя не придумала. Более того, если вы вспомните советскую поп-культуру, можете навскидку назвать хотя бы одну песню 1970-х годов о колхозниках? Литейщики есть, монтажники есть, строители БАМАа есть. А вот о колхозниках, о крестьянах – ни одной. Ок, может быть, конечно, где-то завалялась. Обычно говорят: ну вот, Зыкина. Извините, Зыкина – это слободские песни, Зыкина – это слободская мещанка, которая поет. Это тоже очень важный элемент дискуссии. ... Поэтому, возвращаясь к шопинг-моллам и так далее, боюсь, что постсоветская рустикализация современного города, в частности, Нижнего, опасна еще потому, что мы не знаем, в какую «рустику» (деревню) он превращается. То есть когда мы говорим о рустикализации Лос-Анджелеса или Лондона, всё предельно ясно, но вот здесь у нас нет паттерна. Интересно, даже границы районов города не совпадают с границами районов, которые находятся под влиянием торговых центров. Мы не понимаем, к чему это приводит. Это интересно, но это опасно.

Психогеографический дрейф с Кириллом Кобриным по границе Автозаводского и Ленинского районов Нижнего Новгорода. Апрель 2015. Фото Галины Филимоновой.

– В Вашей «Книге перемещений» Нижнему Новгороду, да и Нижегородской области, отведена почетная роль (по)являться или проявляться в какой-нибудь неожиданный момент, возникая в памяти рассказчика, находящегося абсолютно в другом месте географически. Получается, что Нижний никак Вас не отпускает? Или Вы с ним никак не можете расстаться?

– Если серьезно говорить, не кокетничая, то в определенном возрасте (а я в него вступил) человек определенного типа (а я к этому типу принадлежу) понимает, что ему все равно, где жить. Главное, чтобы его просто оставили в покое, чтобы у него была бы своя комната, а в ней – wi-fi и книги, рядом – рынок со свежими овощами и фруктами, не очень дорогой, и места, где можно бы было гулять. Больше ничего не надо, на самом деле. Я вообще всегда конструирую позицию наблюдения «ниоткуда», то есть я пишу не «из …» не «о…», а пишу «ниоткуда» и о самых разных штуках, которые меня интересует. Нижний – одна из таких штук. Я переехал отсюда 16 лет назад, переехал навсегда, но с какого-то момента так получилось, что я стал здесь время от времени появляться. Мне интересен Горький/Нижний, тем более, что, как мне кажется, я его очень хорошо знаю, даже интуитивно понимаю, что ли. Да и сам опыт моей жизни в Горьком в 1970-е – в первой половине 1980-х, ставший для меня очень хорошим уроком, диктует определенный паттерн в каком-то смысле жизни в социальном и культурном одиночестве, способ анонимной жизни. Эмигранты, которым важно, где жить, смотрят на эту тему свысока, но у меня совсем другая история.

– Можете ли Вы подвести некоторые итоги проекта? Что, на Ваш взгляд, удалось реализовать, а какие цели еще не достигнуты?

– Я не могу ответить за все части проекта, так как лично участвовал лишь в двух резиденциях – и, конечно, читал, смотрел и слушал материалы остальных. Прежде всего, я очень доволен тем, что вообще сама идея начала реализоваться. Еще несколько лет назад невозможно было себе представить, что на базе мощного современного культурного центра с участием одного из интеллектуальных журналов будет подобная попытка описания Нижнего предпринята, причем, последовательно, в течение более года и так далее. И это произошло. Теперь главное не останавливаться, а продолжать, пусть, быть может, другими средствами, но тем не менее. Во-вторых, проект не являлся, как это часто в постсоветской России бывает, попыткой «столичного колониального просвещения глухой провинции», когда вербуют пару дюжин московских (и реже питерских) известных людей, художников, журналистов, гуманитарев, привозят в какой-то регион и те начинают нести провинциалам свет современной культуры. Это ужасно и кончается известно чем – резкой (и справедливой!) реакцией местного сообщества, реакцией, которая, помимо всего прочего, в итоге демодернизирует местную культурную среду. Наш проект стоял на двух ногах, одна нога нижегородская, одна – международная. База проекта – центр современного искусства Арсенал, его выставка «Музей великих надежд», а также сложившееся вокруг Арсенала местное сообщество социологов, историков, журналистов, художников и поэтов. Это реальный фактор. И вот уже на этой базе можно что-то делать – проводить семинары, лекции, психогеографические дрейфы, готовить публикации и так далее. В-третьих, проект отличался тем – и я страшно этому рад – что он действительно имеет материальное воплощение, содержательное. Это и публикации в разных изданиях, от нашего «Неприкосновенного Запаса» до ресурсов, вроде , post(non)fiction и так далее, и вот только что представленный мультмедийный проект с участием молодых академических музыкантов, видеохудожников и и многое другое. Оказывается, это возможно, надо же! Все возможно, если захотеть по-настоящему. Даже не очень заметные вещи меня радуют – вроде того, что мой Автозаводский район отчасти благодаря нашим усилиям начинает становится … видимым, что ли (уж простите, это калька с корпоративного американского visible), даже отчасти модным в журналистской и артистической среде, теперь о нем говорят, туда ездят с экскурсиями, делают множество фотографий и так далее.

Психогеографический дрейф с Кириллом Кобриным по границе Автозаводского и Ленинского районов Нижнего Новгорода. Апрель 2015. Фото Галины Филимоновой.

А ведь 10 лет назад классическим ответом жителя Нагорной части на вопрос об Автозаводе было: «А я там и не был никогда. Незачем». Автозаводская архитектура – тема одной из глав недавно вышедшей книги британца Оуэна Хэзерли Landscapes of Communism, а ведь Оуэн приезжал в Нижний, выступал с лекцией в Арсенале, много ездил по Нижнему. До книги он написал эссе об автозаводе для англоязычного онлайн-журнала Calvert – мы с ним сделали двойной материал. Кто-то помнит, когда об Автозаводском районе писали в последний раз за пределами Автозавода, не считая, конечно, экономических статей и криминальной хроники?

Но многое и не удалось пока. В идеале в результате всех наших затей хотелось бы видеть специальный большой сайт, куда бы выкладывались свежие материалы проекта и разные вещи, с ним связанные. Сайт надо делать – это факт. Но нужны деньги и нужны люди. И сайт должен быть двуязычный. Еще я бы очень хотел видеть книгу, составленную из материалов проекта – причем книгу в сопровождении специального приложения для мобильных устройств, где можно было бы послушать звуки, посмотреть видео и проч. Между прочим, такие вещи способствуют привлекательности города, его узнаваемости, они на самом деле могут заинтересовать туристов и проч., вывести город из его нынешней тени. Городская администрация могла бы такими вещами заинтересоваться – в идеале. В настоящей же жизни, увы, никого ничего не интересует, кроме строительства торговых центров и стадиона для футбольного мирового первенства. Еще одна проблема – это ограниченность нашей нижегородской аудитории и круга участников. Пока проект носит довольно рафинированнный характер, он как бы для «интеллектуалов», для – если шире – интеллигентов с обостренным чувством локальной принадлежности и глобальной вовлеченности одновременно. Но за пределами этого круга наши затеи совершенно неизвестны – а ведь проект предназначен для самой широкой нижегородской публики! Здесь я вижу главную задачу на будущее. Более того, пока все события происходили в Арсенале. Арсенал прекрасное место, одно из самых удивительных в России, но невозможно же заниматься «новым описанием Нижнего Новгорода», сидя исключительно в Кремле! Так что сами семинары, дискуссии, показы стоит выносить по разным районам города. Сейчас меня занимает идея pop up seminars, вроде тех, что делал философ Саймон Кричли в Нью-Йорке... В общем, если действительно все продолжать, то дел очень много. Главное, чтобы у участников проекта на самом деле было желание продолжать.

– Большое спасибо за беседу! Надеюсь, что у этого исследования будет продолжение и развитие!

Интервью опубликовано 21 апреля 2016 года на Syg.ma

В настоящей публикации использована фотографии Галины Филимоновой

Настоящая публикация размещена на сайте Галины Филимоновой в рамках проекта «Белые пятна карты «мест памяти» Нижегородской области»

Как поддержать проект?



Перепечатка материалов - только с согласия Галины Филимоновой при соблюдении авторских прав.
Ссылка на источник обязательна.

    На главную
  Контакты
© Галина Филимонова
Все права защищены!